Феноменологическая рефлексия поступка.

Эмпирическая человек, конкретный индивид, которому открылась тайна его существования как конечного бытия, ограниченного временным отрезком между рождением и смертью, обречен утверждать себя в противоположности как живая бесконечность, как вечное пребывание, а следовательно, не просто проживать отведенное время, не просто существовать, а творить свою жизнь как историю поступков, как историю сущностного существования. Чем меньше расстояние между отдельными поступками удается человеку установить, тем более история ее жизни приближается к жизни как поступка, к трансцендентального существования, а следовательно, к единению с вечным, божественно-космическим.

Однако здесь возникает резонный вопрос о том, есть ли какая-то логика этой поступков активности, превращает проживания в историю, экзистенцию в поступок приобщение к вечному.

Временность (смертность) присутствия в бытии делает для человека возможной единство, целостность и неповторимость экзистенции. Именно этим обусловлена историчность его жизни.

С чего же начинается и чем заканчивается поступков одиссея?

Человеческое бытие определено прежде всего не мышлением, а фактом присутствия человека в мире. Бытия всегда предшествует мышлению о нем. По Хайдеггеру, акта сознания, в котором субъект противостоит объекта предшествует первоначальная вовлеченность того, кто мыслит, к тому, что мыслится. Еще к мышлению он всегда находит себя в определенном "месте" или "ситуации" бытия. Способ, которым осуществляется это само-нахождения, и является пониманием, которое реализуется через интерпретацию. Поэтому человеческое бытие изначально герменевтический.

Трансценденция в бытие и первый уникальный акт, она в силах осуществить, - это поступок обыденности. Сущность его заключается в том "да", которое провозглашается бытию - "моему бытию", которое я принимаю, с которым я согласен, утверждая тем самым факт своего существования, бытийности.

Я выбираю "быть", быть в этом мире, несмотря на все его несовершенство, опасность, непредсказуемость. Я рискую быть ограниченным, оскорбленным, обиженным и даже уничтоженным. Соглашаясь на существование, я обрекаю себя на конечность, на переживания жизни как умирания. Но несмотря на все я выбираю "быть".

Поступок обыденности - это и утверждение моей доверчивой "открытости" бытию в его безграничной целостности, и заявление о «присутствие» в бытии, согласие на "соучастие" во всем, что происходит, и признание для себя законов человеческого бытия, и ответственность за него.

По-детски искренне признавая бытие таким, какое оно есть, я надеюсь, что и мир, в который меня "заброшен", признает мое право быть собой, двигаться своей жизненной траектории.

Специфической особенностью развертывания поступка "обыденности" во времени и пространстве индивидуальной жизни является постоянная забота о сохранении, укреплении, отстаивание существующего, устойчивого, повседневной, привычного, знакомого, проверенного опытом, а следовательно, надежного жизни.

Однако по существу человеческое в человеке не может долго мириться с обычным, застывшим в своей непротиворечивости. Ведь от него веет смертельной недвижимостью, конечностью, небытием. И поэтому человек снова и снова пробуждается под давлением жажды жизни, стремясь утвердиться в бессмертии.

Какой же путь ведет в вечность? Что может быть указателем в бессмертие? Чем преодолевается конечности существования? А может, не стоит, нецелесообразно и посягать на такое?

Жизнь и смерть противоположные и неделимые: принимая одно - принимаешь и любишь вторых, - находим в М.Еахтина. Как легко отнестись к этому как к пустой и бесполезной диалектической игры. Но это не игра, а не сопоставление пустых понятий. "Это то, к чему с необходимостью приводит конкретное применение в реальной жизни и реальную смерть. Я не только абстрактно мыслю, но знаю по опыту, что жить - это значит: выделить себя из равнодушной и неограниченной стихии мира как ограниченного, конечного, качественно- единичного и неповторимого. То, что делает меня мной, что делает меня живым, это моя конечность - в пространстве, во времени, во всем. Все во мне - каждая мысль и каждое желание - утверждает себя как особое, как мое; противопоставляет себя безмерном и вечном миру. И за это радостное и отважное противопоставление себя всему я должен и хочу целиком оплатить: своим уничтожением. Вот почему все живое изначально несет в себе свою гибель и, утверждая свою жизнь, утверждает свою смерть. Вот почему в каждую момент, властно сбывается, мы прикасаемся к смерти и узнаем, что она не возражает жизни, но утверждает и превозносит жизни. А если это не так, то откуда именно в моменты наивысшего напряжения жизни (в любви или познании, в творчестве или в бою ) - это преодоление страха и готовность к гибели? Почему страх смерти возможен лишь при обнищании и обмелении жизни; при отрыве от его полноты.

Есть простое правило проверить подлинность своей жизни. Спросите себя: то, что я чувствую и думаю теперь, осталось бы в силе, если бы я знал, что сегодня наступит смерть? Продолжал бы я делать то, что делаю? И так спрашивать - всегда, по всему.

Я называю это: мерить верной мере смерти. Только то во мне имеет право на бытие, выдерживает это испытание, что выходит из него никак задетым и по-новому оправданным. А то, что от этого прикосновения чахнет, выцветает, скручивается, - то лишь выдает себя за жизнь; оно должно быть вырвано и выброшено ".

Что же в человеческой жизни "чахнет" от прикосновения смерти? Или же не обыденное, повседневное, отрицая себя в своей несуттевости, никак значимости?

Правда, в повседневной и обыденной также неясно, нерешенный, сомнительное. Но даже самые надежные по вопросам, которые оно ставит, представляют собой лишь переходы и промежутки в лабиринтах несущественного. По Хайдеггеру, суета, в которой человек удаляется от тайны в направлении к повседневной, а затем от одной обыденной вещи к другой - мимо тайны, - это лишь блуждание. Блуждания? антиподом первосущности, истины. Блуждания - это открытое место и причина для погрешности, причина того, что человек может заблудиться.

"Бродить" означает отходить от тайны человека, "забыть" о ней, о том, что именно движение к этой тайне предопределен для человека как только ее движение.

Только существенное является животворным, возрождая, только оно вдохновляет на существование, на бытие. И путь к нему можно пробить только через поступки "истины", "красоты" и "доброты", образованные и освященные любовью к жизни.

Если первым учинковим шагом при встрече человека с действительностью, в момент порождения его бытия является произнесенное этом бытию "да", то вторым учинковим шагом является "запрос" к этому бытию об истине существующего, то есть поступок истины.

Что мое бытие по своему смыслу, в своей истине? Ли все то, что я чувствую, понимаю, переживаю, действительности? Такой "запрос" достаточно удобное, и не только для ума, решается философствовать. Он имеет смысл для практики жизни в целом. Ведь слишком доверившись том, что существует очень просто завернуть обратно в обыденности.

Поступок истины предполагает прежде самовивильнення человека от оков обыденности, ситуативности, потому сущностью истины есть свобода.

Чтобы иметь возможность высказываться по поводу того, что является истинным, а что нет, человек должен быть свободным, раскованным в своих стремлениях, мыслях и чувствах. Речь идет, конечно, не о произволе, своенравие или капризность, которые не являются признаками и проявлениями свободы воли.

Когда речь идет о том, что сущностью истины есть свобода, имеется в виду, что человек открыт бытию как существованию сущего, признает это бытие как таковое и приобщается к нему. Правда, по мнению Гаидеггера, - это не столько признак правильности суждения, которое человеческий субъект выражает об объекте, сколько высвобождение сущего, благодаря чему (т.е. высвобождению) осуществляет себя "открытость". Высвобождение сущего и составляет учинкову основу движения к истине.

Итак, поступок истины заключается в том, чтобы вырваться за пределы обыденного и высвободить сущее от неадекватного проявления своей сущности. Именно согласованность сущности и существования является свидетельством "открытости" бытия в своей истинности человеку.

Истина - это, кроме того, определенная структура акта сознания, которая создает возможность видения человеком состояния дел именно таким, каким он есть на самом деле, вероятность совпадения, сочетание того, что мыс-литься и созерцается. Поэтому очевидность как критерий истинности не является каким-то особым чувством, а переживанием такого совпадения.

Очевидность истины дается в интуиции как способе феноменологического проникновения в сущность бытия. Это - онтологический критерий истинности, не противоречит такому критерию, как практика. Ведь практическое преобразование предмета позволяет преодолеть скрытность его сущности, разрушить стену между сущностью и ее проявлением. Только в интуитивном переживании очевидности совпадения сущего и сущности истина приобретает реальности субъективного переживания, значимости и смысла именно для меня.

Однако истина может открываться человеку только в определенной форме знания и переживания, в форме выражения или чувственного образа, может быть почувствовать или понятной. Другими словами, истина должна быть определенным и должным образом "оформлено", выраженная в приемлемой форме. Эта форма имеет много определений, однако существенной является парадигма "прекрасное-безобразное".

Требование единства содержания и формы означает, что истина может проявляться только в форме прекрасного. А значит, поступок истины невозможно без поступка красоты. "Прекрасное является своего рода самоопределением, излучающий радость самовыражения, не связанную ни с пользой, ни с целесообразностью", - утверждал Гадамер.

Прекрасное - это то, чем можно любоваться. Именно так у Платона человеческие души вместе с богами сверху, с высшей точки небосвода любуются широким видом истинного мира. То, что можно увидеть оттуда, - не наш изменчивый, бренный мир, в котором мало красоты, а истинные константы и устойчивые формы бытия.

В то время как боги, наблюдая истинный мир, полностью отдаются этом прекрасном зрелищу, человеческие души, через их неустойчивость, не выдерживают, разрушаются, бросаются на землю и расстаются с прекрасной истиной, сохраняя о ней лишь туманные, смутные, тревожные воспоминания. И поэтому когда человек не в силах подняться к вершинам истинного, ей остается одно - любовь к прекрасному. Именно благодаря прекрасному ей на время удается "вспомнить" истинный мир.

Прекрасное Платон определял понятием "наглядность идеала". Это то, что светится светом убеждающей истинности.

Красота, - продолжает мысль греческого философа Гадамер, - является залогом того, что истинное не состоит где-то в необъятной дали, а идет нам навстречу в действительности. В этом заключается онтологическая функция прекрасного: перебросить мост через пропасть, разделяющую идеальное и реальное.

Как истина, так и красота в своей сущности является свободой. Еще Кант писал о "свободной красоту", что вызывает "незаинтересованное удовольствие". Красота - это то, что имеет значение, но подпадает под понятие цели.

Поступок красоты в его онтологической интерпретации органично вплетен в процесс открытия истины как прекрасного в самой себе сущности. Хайдеггер так раскрывает глубокий вчинковий связь этих феноменов: истина осуществляется в творческом бытии, в храме или в картине, или скульптуре; истина творится и воспроизводится, она, так сказать, сияет, излучает свет изнутри самого творения. Возможно, даже стоит сказать, что истина произведения раскрывает себя как его красота, потому что "красота способ, которым истина находится в бытии".

Прекрасное - своеобразный и относительно независим в своей сути критерий истинности. Истинная красота - это то, что возвращает человека к гармонии с миром и потому вызывает живой резонанс, чувственный отклик в его сердце, в глубинах его души. Как и истинное, прекрасное открывается человеку в его активной направленности к выявлению сущности своего бытия. Поступок красоты - это отрицание обыденности с ее выцвел-малыми цветами, это свободное творения мира по законам истинной красоты и прекрасного истины.

Воспроизведением истинного и прекрасного есть добро. Человек по своей природе изначально является хорошим (Гегель). У человека нет ни естественной способности, ни необходимости жить в вечном отрицании, угрожать миру, нападать на других, лишать их всего и толкать на гибель, или, как сказал Леонардо да Винчи, "жить за счет гибели других".

Ненависть, злость угасают от живой доброты, зависть вовсе не порождается, жажда мести не возникает. Истинная любовь, продолжает эту мысль И.О.ИльиНу не способна наслаждаться ни коварством, ни интригой, ни насилием. Доброта ищет мира, а наблюдая общую мировую вражду и распри, она чувствует только горе. Однако добродетель состоит не в том, чтобы отводить свой негодующий взгляд от злого как неистинного и безобразного, но и не в том, чтобы бороться с ним, превращаясь в зло. Человека невозможно заставить стать хорошей, любить и творить добро. Таинственный процесс расцвета добра и преодоление зла осуществляется, конечно, любовью, а не насилием, и противиться злу следует из любви, от любви и с помощью любви. Зло порождает в ответ только зло.

Каково же онтологическое определение (назначение) поступка добра?

Наверное, его главное предназначение - в ответственности за свободу человеческого существования. Поступком добра одобряется и утверждается тотальная свобода человека. Высшим проявлением зла, страшной виной ее порабощения. По мнению Сартра, наша конкретная цель, очень актуальна, современная цель - это освобождение человека, который должен принести ей осознания ее тотальной свободы и понимания того, что она должна бороться против всего, что ограничивает эту свободу в коммуникации с другими людьми, в мире художественного творчества, в политике и социальной жизни.

Большое счастье, как утверждал И.О.Ильин, почувствовать в своем сердце огонь доброты и дать ему свободу в жизни. Сердце, живущего добротой, излучает в мир через свой ласковый взгляд творческое и неисчерпаемый "да", потому что доброта является открытость и приглашение к всеобщего единения в истинном и прекрасном бытии.

Итак, поступок истины, поступок красоты и поступок добра взаемопе-рехода друг в друга, замыкая тем самым герменевтический круг, создавая онтологический пространство для собственно человеческого существования конкретного человека.

Что же должно произойти между рождением и смертью человека такого, чтобы она, подводя итог прожитому и пережитому, вздохнула ни горько, а облегченно, как после тяжелой, но хорошо сделанной работы?

Между началом и концом жизненного "спектакля" происходит чудо самопородження и самосозидание духа человеческого. Здесь в герменевтич ном танке кружат "свобода", "творчество", "развитие". И кто первый кого "приглашает на вальс", определить невозможно.

Правда, Гегель решился утверждать, что развитие приводит к свободе. Бердяев, в свою очередь, утверждал обратное: тайна возникновения новизны связана с тайной свободы, которая не выводится из бытия. "Творческий акт свободы не является результатом развития, развитие является результатом творческого акта свободы, который объективируется. Эта тайна раскрывается через движение вглубь, а не через движение наружу, как в эволюционной теории", - считал он.

Кому же или чему отдать предпочтение? Видимо, все-таки, - герметичность-невтичному принципа Гадамера, различая при этом большое герменевтический круг, в которое должна "вписаться" интерпретация человеческого бытия как целого, и малые герменевтическая круги, связанные с большим, как части связываются с целым.

Поэтому "движение вглубь" является одновременно и "движением наружу". Тем более, что бытие как таковое не помещается в критериальные оппозиции "верхнего-нижнего", "левого-правого", "внутреннего-внешнего" и т. Д.

Поступок экзистенции как раз и осуществляется в направлении согласования противоположных центраций существования: обыденности, ситуативности, созерцательности, типичности, с одной стороны, и трансцендентности в существенное, незаурядное, индивидуально-смысловое - с другой. В поступка экзистенции человек пытается в течение всей жизни собственными усилиями гармонизировать, внутренне сочетать между собой истину, красоту и добро, которые занимали их в неистинного, уродливого и зла. Поступок экзистенции, кроме того, является поступком сосуществования с другими людьми, с природным миром, вселенной.

Учинковисть здесь не ограничивается только смиренным способностью к переживанию скрут бытийности, беспомощной констатацией разногласий между своей сути и своим существованием. Человеческое существование в противовес всем остальном тяготеет к счастью, находя его прежде всего в утверждении своей способности к самосозидание.

Существует только один путь преодоления экзистенциальных дихотомий и существенной из них - дихотомии жизни и смерти, бытия и небытия, как -указывает Э. Фромм: вглядываясь в лицо истине, осознать свою полную одиночество и признать, что вне человека не существует силы, способной ее решить ее проблемы. Человек должен взять на себя ответственность за себя, осознать, что только собственными силами он может придать смысл собственной жизни, что только постоянная вовлеченность, активность и настойчивость могут защитить, уберечь нас от неудачи в достижении полного развития наших сил в рамках, которые заданы законами нашего существования.

В самом деле, стоит петь еще при жизни "гимн смерти", стоит выстраивать как единственно возможную и такую, что все объясняет, ужасную перспективу небытия? Ведь не страхом единым жив человек! Живые должны думать о жизни и не жить по законам жизни как умирания.

Но чтобы это не стало еще одной сказкой, человек должен не останавливаться на достигнутом и продолжать движение в поступке самопознания, опираясь на достигнутое. Она должна в новом самопизнаваль ном броске преодолеть мотивационный пафос смерти как отрицательный по своей сути стимул существования, сбросив с себя психологические вериги одиночества, тревожности, неуверенности, приторности бытия.

Поступок самопознания предполагает выяснение своей истинной природы, самораскрытия глубинных источников истинного, прекрасного и доброго в себе, а также реальных потенций самоутверждения в существенном, что позволяет диалектически снять в индивидуальном существовании безграничные возможности универсума.

Только на основе обновленной положительной, оптимистичной Я-концепции человек способен замкнуть большое герменевтический круг в понимании своего собственно человеческого бытия, совершить поступок возвращение к обыденности, пережить катарсис от возвращения к самому себе, к своей природе, сделать обыденным фактом удовольствие от свободного самосозидание, самореализации , самоутверждения.

Быть свободным либо не быть свободным - это значит для человека возможность фундаментального выбора. В конечном счете, как считает НшАббаньяно, именно человеческая свобода представляет собой возврат человека к бытию мира: "Свобода есть движение, благодаря которому существование возвращается к своей первоначальной природы, признает эту природу и благодаря этому признанию самом деле реализуется". Субъект возврата является таким субъектом, который полностью определяется самим этим возвращением. Субъект возвращения к природе - это "чистый субъект", благодаря ему природа возвращается к самой себе. "Субъект возвращается к природе, так как он является изначально природой. Через возвращение к природе он возвращается к своему собственному источника, которым является природа". Причем существенно, что возвращение к природе осуществляется без каких-либо потерь для субъективности: наоборот, акт возврата означает, по сути, субъективность как таковую в форме открытой "чувствительности" как способности к органическому единения с миром.

Каким же законам следует подчинить свою жизнь, чтобы вернуться к обыденности?

Первый онтологический закон - это закон утверждения любви, в своих глубинах доверчиво и одновременно отважно произносит бытию свое "Да!", Призывает к единению с природой, другими людьми, вселенной. По закону любви человек выбирает "Быть!" и тем завоевывает себе право на вечность. ее мысли, чувства, надежды и достижения не исчезают бесследно, наполняя собой безбрежный океан вечности. И это реальность, ведь, как провозглашал М.Бердяев, нет ничего более реального, чем вечность.

Другой онтологический закон конкретизирует первый и провозглашает утверждение истины, красоты и добра как ответственную миссию человека, который не "заброшена" в бытие, а воспитанная бытием, возведенная им на почетное "центральное" место с надеждой самопознания всего сущего в нем и его саморазвития.

Третий онтологический закон, снимающий первый и второй, возвращает человека лицом к самому себе и требует от нее постоянного смыслового самоперевизначення и не ограниченной ни пространством, ни временем индивидуализированной трансценденции в неизвестное в себе и в мире.

Основной механизм, с помощью которого указанные законы могут обрести свою реальности для человека, механизм поступка - духовно-практической творчества - в его самых феноменологических интерпретациях.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >