Интермеццо повседневной жизни.

Размеренная, упорядоченное повседневную жизнь, сплетенное из похожих друг на друга поступков обыденности, неизбежно и постоянно прерывается обрядовыми праздничными развлечениями. Обряд дает свободу зарегламентировано, законопослушному обывателю. Неугомонные веселье поощряют нарушение всех норм общежития, стимулируют фамильярность, отменяют чины и звания. Младший по возрасту и положению не боится и не чтит старшего, хозяева и слуги, родители и дети бы меняются местами.

Серьезный человек, который целый год опасалась поступить любой проступок, вдруг разом теряет серьезность и рассудительность. Дистанции между людьми сокращаются с катастрофической скоростью. Каждый на время праздника начинает относиться легко и просто ко всему, что с ним может произойти. Он уже не боится новаций, он радуется них, самостоятельно провоцируя неожиданные и забавные повороты классических игровых сюжетов. Все будто просыпаются от зимней спячки, каждому хочется ярче проявить свою ни на кого не похожую, такую изменчивую индивидуальность.

Подобные выходы из обыденности, "перерывы постепенности" известны еще с античных времен. Так, одному из древнейших римских богов посвящено сатурналии - праздники, во время которых господа и слуги меняются своими обязанностями, воцаряются безудержное веселье карнавального типа, люди обмениваются подарками, избирается царь-шут сатурналий. Эти праздники рассматриваются как воспоминания о возрасте достатка, общей свободы и равенства.

В Европе и Америке до сих пор сохранились карнавалы, массовые народные гуляния, площадные развлечения с переодеваниями, развенчание, по-сердцебиениями и осмеяния. В низшей мифологии народов Европы карнавалом называли антропоморфное воплощение календарного праздника проводов зимы, что происходило накануне Великого поста (см. С православной масленицей). Само название "карнавал", видимо, происходит от культового колеснице - корабля на колесах, его использовали во время древних мистерий Мардука, Диониса и др., В этот ритуалах бронзового века. Народная этимология отождествляет корень кар- под названием мяса, плоти и переводит карнавал как возглас "да здравствует плоть!"

В соответствии с характером праздника на рубеже зимы и весны, праздники пищевого изобилия и поста, веселья и строгого религиозного раскаяния образ карнавала строится амбивалентно. С одной стороны, карнавал воплощает изобилие, обжорство, плодородие, а с другой - он символизирует отмирание, старость, устарелость. Народно-праздничная стихия, древняя и та, дошедшая до наших дней, безжалостно сметает старый год, старую зиму, старого короля, который на старости стал шутом. Высмеивается образ старости как таковой, то есть осмеивается установившийся порядок, приобретенный опыт, привычки, стереотипы, будничные нормы, знание того, как надо жить, как правильно поступать, с чего начинать, к кому обращаться за советом и благословение.

Старая, отжила правда, господствующая власть слишком мрачные и серьезные, они не видят себя в зеркале времени. Поэтому они не чувствуют и своих начал, границ и краев, не замечают смешного выражения застывшего лица, комического характера своих претензий на вечность и неск-сованисть, как отмечает М. М. Бахтин. "Народные образы помогают овладеть НЕ натуралистическим, мгновенным, пустым, бессмысленным и распыленным образом действительности, - но самым процессом ее становления, содержанием и направлением этого процесса".

Карнавальные образы фиксируют сам момент перехода от старого, умирающего к новому, рождающегося. В этой веселой и свободной игре настоящим героем И автором того, что происходит, является время. "Веселый час", как называет его Бахтин, не дает увековечиться ничему старому и не перестает рожать новое и молодое.

Карнавальный характер ярмарок, бытовых (свадьбы, крестины) и земледельческих праздников (сбор винограда, забой скота), рекреационных игр и развлечений путешествующих студентов и бурсаков не случайно. Естественная человек должен иметь отдушину в своей повседневной монотонном существовании, некоторые взрывы обыденности, которые подчиняются цикличности ее психологического времени, из года в год повторяются, которые предусматривают возможность роста, перехода на новые уровни поступков активности.

Реальность, именуется Игрой, оттеняет повседневность, охраняет ее. Она на время отменяет законы и обычаи, она свободна. "Не будучи" обычным "жизнью, она лежит за пределами процесса непосредственного удовлетворения нужд и страстей. Она прерывает этот процесс. Она вклинивается в него как временное действие, протекающей внутри себя самой и осуществляется ради удовлетворения, которое дается самым выполнением действия" (И .Гейзинга).

В той временной сфере деятельности, куда выходит из обыденности игра, существует своя собственная направленность, свои правила и законы. Человеческая игра всегда что-то значит, что-то знаменует, она глубоко символична.

Бытовых, вузькопрактичних действий в игровом пространстве нет, любой поведенческий акт является символическим и амбивалентным. Вакхических атмосфера причастности к шо умирает и рождается одновременно стремится охватить оба полюса становления в их противоречивом единстве.

В образах игры демонстрируется кратко, условно, облегченно и празднично всю жизнь в миниатюре: счастье-нешастя, подъем-падение, приобретение-утрата, увенчания-развенчание. Серьезном и мрачном противопоставляется шутливое и веселое, неожиданном и странном - обычное и повседневное, отстраненно-приподнятом - материально-телесное. Тяжелое и страшное, глубокомысленное и важное переводятся в веселый, беззаботный, мажорный регистр. Атмосфера единой и сплошной телесности, роскошной, веселой и всепобеждающей, выступает против нормативной обязательности, против пугающего и напуганного мышления.

Пытаясь во время празднования услышать мир в новом регистре, подойти к нему не как к мрачной мистерии, а как к веселой сатиров драмы, человек возвращается к серым будням помолодевшей и обновленной. Она уверена, что конец злых времен неизбежно, как неизбежно и наступления всеобщего мира. Тайны и загадки будущего уже не угнетают, не пугают, поскольку есть общее с другими людьми ощущение своей коллективной вечности, своего земного исторического бессмертия, непрерывного и непрерывного обновления-роста. Вполне освобождаясь от жизненной серьезности, чувствуя праздничность без набожности, демонстрируя взаимное бесцеремонность и свободу, что уравновешивается прекрасным настроением, естественный человек переживает единство с другими во времени, чувство непрерывной продолжительности в нем.

Момент становления незавершенной метаморфозы, смерти-онов-ления имеет особое психологическое окраску. Когда все значения становятся противоположными, когда действует логика мифа, согласно которому все наоборот, все кувырком, все является реальным и вполне достижимым, внутри сложившейся, олицетворяя глубинный покой обыденности зреют скрытые силы, которые готовят фунт для выхода за ее пределы. Осмеяния расчищают дорогу для поиска новых путей, нового порядка в несовершенном мире и сумбурной жизни, невиданных ранее ритмов и гармоний. Воспоминание о празднике как о свободе и радость преподносит и над повседневной работой, и над простым бытовым бездельем. Возникают и крепнут мотивы поиска истины, добра, красоты, мотивы очеловечивания жизни, нового, самостоятельного окраски будущего в веселые, душевные, оптимистичные тона.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >