Трагизм абсолютного расставания и идея вечного возвращения.

"Смертные - это люди. Они называются смертными, потому что в силах умирать. Умереть, получается: быть способным к смерти как таковой. Только человек умирает. Животное дохнет. У нее нет смерти ни впереди, ни позади. Смерть это ковчег Ничто - то есть того, шо ни в каком отношении никогда не является чем-то всего только сущим, но все же имеет место, а также - как тайна самого бытия. Смерть ковчег Ничто хранит в себе существенность бытия "(Хайдеггер). Обыденность - это всегда незавершенность, неполнота. Пока человек существует, ее бытие не является завершенным, целым, полным. Такое незавершенное жизни - только возможность. Мы никогда не охватываем все сущее в его абсолютной совокупности, блуждая в повседневных заботах, на поверхности обычного, здешнего. Мы позволяем себе вполне потеряться в сущем, отталкивая от себя ужас, указывает на присутствие Ничто. Во время ужаса не остается ничего для опоры, нас захлестывает только Ничто, когда нет возможности языка, когда земля уходит из-под ног.

"В светлой ночи ужасающего Ничто впервые достигается элементарное раскрытие сущего как такового: раскрывается, что оно есть сущее, а не Ничто" (Хайдеггер). Собственную завершенность человеческое бытие приобретает вместе со своим концом, с завершенностью жизни, со смертью.

Смерть - это то, что ждет каждого человека, это самая сокровенная возможность человеческого существования. Человек может пойти на смерть ради другой, дорогой для нее человеческого существа, но она не может вообще взять на себя смерть другого, умереть за него. Другой все равно должен будет умереть, когда придет его время. Смерть - это всегда "моя смерть", как отмечает Хайдеггер, это то, что всегда является моим. Вероятность смерти не имеет случайного характера в процессе человеческого бытия. Человек знает об этой возможности, о возможности не быть, о течении времени, которое поглотит всех и каждого.

Страх смерти - это страх, возникающий в связи с сокровенная возможностью человека, который является только ее собственной возможностью и не имеет отношения ни к кому другому, возможностью, которую нельзя преодолеть. Человек пытается маскировать свое знание о смерти, она скрывается от ужаса, тревожности, неуютности своего существования, прячется "бегством" от "истинного бытия к смерти". Только знание о своей смертность освобождает человека от потерянности в других, их потребностях, стремлениях, требованиях.

"Ложную бытия к смерти" - это повседневное существование, где смерть рассматривается как обычная, рядовое событие, шо постоянно случается и поэтому не заслуживает особого внимания. О смерти говорят в безличной форме: кто, где, когда умирает, но смерть будто никого не касается, ни к кому не имеет прямого отношения. В повседневной жизни то маскируется тот факт, что умирает каждый человек. Повседневная пытается забыть о смерти, она делает вид, что ее это не касается, что главное - не нарушить покой и безмятежность. Размышления о смерти становятся в данном контексте свидетельством пугливости, неуверенности в себе, в своем существовании.

Обыденное существование интерпретирует страх смерти как слабость и приписывает демонстрировать равнодушие и спокойствие перед лицом смерти. Таким образом осуществляется бегство от этой крайней возможности существования. Модус безразличия к смерти нивелирует осознание человеком специфики своего бытия, то есть поступок не достигает этапа последействия, когда итог сделанного становится основой новых шагов вперед.

"Бежать от смерти" - это значит хотя и соглашаться с тем, что смерть неизбежна для каждого человека, но как бы обходить вопрос о собственной смерти, не думать о ней, забыть ее, спокойно или даже безразлично относиться к ней, не замечать, что она становится реальностью в каждый момент, когда угодно.

"Истинное бытие к смерти" дает человеку возможность освободиться от выравнивающих ее взаимоотношений с окружающими. Поняв, что смерть является ее собственной неизбежной возможностью, человек как бы "освобождает себя для нее", становится заранее свободной для смерти. Когда человек способен принять собственную смертность, его жизнь перестает быть только чем-то физиологическим, оно открывается для создания истории, настоящей биографии. Если не происходит встреча с Ничто не может состояться и встреча с бытием, невозможным становится поступок экзистенции.

Быть самим собой - это и иметь страстную, свободную от иллюзий, ужасающую свободу до смерти. В модусе истинного бытия смерть является "эссенциальные надлежащей" человеческой жизни. Страх смерти является сущностью нашего существования, и поэтому нужно принять его, почувствовать возможности выбора конца как определение свободы. Переживания нашей экзистенции как "бытие-к-смерти" освобождает нас от неаутентичного жизни.

Мы чувствуем себя среди сущего в целом, когда врывается, "берет тоска". "Глубокая тоска, блуждающий в безднах нашего бытия как глухой туман, смешивает все вещи, людей и тебя самого вместе с ними в одну кучу какой-то удивительной равнодушия" (Хайдеггер). Другую возможность такого открытия таит радость от близости человеческого бытия, любого человека. Именно такие настроения ставят нас перед сущим в целом и скрывают Ничто. Очень редко, лишь на мгновение, тоже настроение - настроение ужаса, приоткрывает это Ничто.

Каждому знаком этот страх небытия, страдания от понимания, ощущение ограниченности, лимитованости собственного пребывания в этом мире, когда в счастливые времена внезапно осознаешь, что все это когда-нибудь кончится навсегда, что ничего не останется здесь, на земле.

Абстрактная смерть не может сравниться по значимости с моей собственной, персональной, эмоционально полной ужасом смертью, которая угрожает поглотить все самое дорогое: любовь, надежду, желания, мечты. Поняв все это в темноте и одиночестве ночи, пишет К. Юнг, человек чувствует страх. Страх, который накрывает ее удушающим одеялом. И тогда она начинает искать ширму, за которую можно скрыть этот тяжелый страх, скрыть прежде всего от себя. Одной из типичных ширм становится стремление успеть проявить себя, стремление соединения с другим человеком. Такое стремление может структурироваться в форме секса. Возможно, Дон Жуану как никому другому был знаком этот ужас небытия, ужас принудительного прекращения существования просто с течением времени. Он соревновался не столько с реальными соперниками, сколько с этим неумолимым временем, всегда ведет к печальному финалу.

Если заглянуть в прошлое, которое определенным образом сохраняется в коллективном бессознательном, можно найти подобное отношение к смерти среди представителей эпохи Возрождения. Именно тогда могущества, непобедимости смерти противопоставлялась Не менее всепоглощающая, непобедимая Венера. Жить здесь и сейчас, наслаждаться "вот-бут-ем", ловить момент, утешаться мгновенно влечения - так человек этой эпохи соревнуется со временем, отталкивая трагизм абсолютного расставания.

В эпоху раннего Средневековья смерть пытались обуздать тем, что человек заранее готовилась до последнего времени, узнавала о дне собственной кончины путем всевозможных предчувствий, видений, знамений, знаков. И сегодня есть люди, которые изучают толкование сновидений, прислушиваются к предсказаниям астрологов, обращаются к гадалкам, гонимые страхом быть застигнутыми смертью внезапно, неожиданно, без предсказаний и предчувствий. Страх может стать невыносимым, когда смерть появляется неожиданно. Уменьшить его означает постоянно готовиться к страшной встречи, быть чутким и внимательным.

Именно с того времени, когда смерть стала запретной темой, как в наше время физиологизации, банализации извечной проблемы, когда человек начал стесняться разговаривать об этой важнейшее событие в жизни каждого, именно с этого времени, как полагают исследователи, страх смерти стал острым, приобрел невыносимых размеров. Смерть уже не воспринимается как нечто естественное, она становится катастрофой, агрессивным вмешательством в жизненные планы. Тревога перед приближением смерти переходит порог невыразимого.

В рамках грузинской школы установки изучается специфически человеческая, базовая установка на существование. ее главная детерминанта - отношение человека к смерти, к конечности бытия. Эта установка рассматривается как некий континуум, один полюс которого базируется на полном осознании и принятии финальности, а второй - на ее негации, отрицании. Как отмечает Д. Узнадзе, ограниченность, финал ность бытия, если она осознана, ставит человека перед необходимостью самореал изации, осуществление своего единичного и уникального жизни. Субъективный фактор доминирует по сравнению с ситуационным, что проявляется в трансценденции "Я", высокой селективности и автономии. Если и возникает неприятие финальности, ситуационный фактор неизбежно доминирует, и поведение строится в соответствии со случайными мотивами, а ответственность перед собственным существованием снижается. Растут конформизм, психический автоматизм, отчужденность "Я", экзистенциальный вакуум.

Поступок экзистенции предполагает постоянное решение вечной проблемы: проблемы бренности и бесконечности существования. Жизнь и время не имеют ни начала, ни конца. Приходит в голову ницшеанское "вечное вращение того же", непрерывное умирание и непрерывное рождению мира, в котором нет ничего вечного, кроме самой вечности, кроме бесконечного течения и беспокойства. Все то, что возвращается, согласно Ницше, является предельным приближением мира становления к миру бытия. Космический закон поворота регулирует течение времени, является необходимым звеном в "круге возвращения", где прошлое переливается в потенциальное будущее, а будущее приобретает основательности и стойкости прошлого.

В жизни постепенно приходят, а в смерть постепенно уходят, если пользоваться словами древнекитайского философа Ян Чжу. Река времени вечная и бесконечная, автономная от человека и существует внутри нее, в ядре личности, в эпицентре судьбы. Каждый человек начинает искать свое решение вечного вопроса: вопрос о соотношении времени и вечности, о возможности победы над смертоносным время. Цикличность пор не противоречит его поступательности, а всеобщность сочетается с единичностью, уникальностью. Зная о своей смертности, человек все равно развивает личные ощущения непрерывности и постоянства, создает индивидуальную концепцию символического бессмертия. История народа, этнокультурная информация, что и по сей день хранится в сказках и преданиях, мифологии и демонологии, погребальной обрядности, привычных ритуалах, помогает воспринимать смерть не как прекращение существования, а скорее как переход в иной состояние, и посмертную жизнь - как продолжение реального (или то в памяти родных, или в продуктах труда, произведениях или в непрерывном цикле естественного развития и взаимопревращения).

В экзистенциальной ситуации личность прозревает, освобождаясь от случайных, неорганических или отживших форм взаимодействия с внешним миром, с человеческим окружением. Столкновение со смертью изменяет меру самоопределение, требует выхода за пределы себя, за горизонт конкретной позиции, в сторону высшего, абсолютного, трансцендентного. Мы многократно определяем свое отношение к будущему ухода, душевную и духовную готовность к этому. Народная мифология, в которой смерть никогда не выступает как сплошная, окончательная разрушение, абсолютнеьрозставання, но всегда как иной, новое начало, очередная вариация жизненной полноты и целесообразности, творит условия для поступков активности. Смерть освобождает от суетности и необязательности, привнося иной масштаб, особые ценностные измерения, формируя деятельно-творческое отношение к себе и к своей жизни.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >