Генетика преступности

Своеобразным резервуаром для преступного мира является юноши с синдромом Кляйнфельтера, характеризующееся набором половых хромосом XXY (вместо нормального XY), недоразвитием семенников, евнухоидный конституцией, высоким ростом, умственной вялостью. Юноши с синдромом Кляйнфельтера составляют около 0,2% мужского населения, а среди вялых и туповатых преступников - около 2%, то есть на каждые 50 туповатых преступников приходится один такой больной.

Генезис преступности здесь достаточно элементарен: умственная вялость, отсталость, безынициативность приводят к неуспевания в школе, обрекают такого подростка на роль отверженного. Неспособность справиться с хоть немного сложными жизненными ситуациями, низкий образовательный и профессиональный уровень, пассивность, зависимость, внушаемость превращают этот конституциональный тип в очень легкий материал для вербовки в пособники преступлений. Отсюда, кстати, вытекает целесообразность ранней диагностики синдрома и защита больных от конфликтных ситуаций с помощью подбора профессиональной нише.

Намного выше и агрессивнее преступность среди другого типа хромосомных аберантив - мужчин, имеющих аномальный набор половых хромосом XYY или XXYY. Ультразвуковое обследование 197 психических больных, содержавшихся как особо опасные в условиях строгого надзора, выявило, что 7 из них имели набор половых хромосом XYY. Далее выяснилось, что этот конституциональный тип действительно характеризуется одновременно и высоким ростом, и агрессивностью, причем, по английским данным, среди преступников ростом выше 184 см примерно каждый четвертый имеет половой хромосомный комплекс XYY. В отличие от обычных правонарушителей эти субгиганты обычно начинают преступную деятельность рано, причем среди их родственников преступность отсутствует и о влиянии среды думать не приходится.

Во всех этих случаях грубый дефект хромосомного аппарата делает столь властное влияние на формирование личности, все остальные воздействия могут лишь слегка модифицировать основную типологию. Если в отдельных, достаточно редких случаях преступность оказывается связанной с грубой аномалией наследственной конституции (XXY, XYY), то только на этом основании отрицать роль социальных факторов и среды в формировании преступности так же бессмысленно, как на основании существования наследственных типов авитаминоза отрицать наличие алиментарных (средовых) авитаминозов. По сравнению с ексквизитнимы аномалиями хромосомных комплексов гораздо более социально значимые генные дефекты конституции. Мы имеем в виду, главным образом, четкие наследственные дефекты нервной системы, определяющие личность, как, например, хорею Гентингтона или наследственную тяжелую эпилепсию, вызывающих эмоционально-нравственной деградации личности, а массового типа наследственные характерологические особенности, такие, как вспыльчивость эпилептоиды , догматизм, отчужденность и черствость шизоид, наследственное расторможенность, что проявляется, в частности, алкоголизмом.

Наследственная причинность преступности этого типа поразительно наглядно проступает при рассмотрении преступников, имеющих однояйцевых и двуяйцовых близнецов. Независимо от яйцевости, оба близнеца, родившись одновременно, в одной семье, в дальнейшем, как правило, попадают в подобные социально-экономические условия, в подобные условия воспитания и образования; поэтому основное различие между однояйцевых и двуяйцовых партнером преступника сводится к тому, что первый по генотипу идентичен преступнику, а второй отличается от него примерно по половине генов. Материалы, собранные в Европе, США и Японии в течение тридцатилетие, ясно показывают, что эта разница решающим образом влияет на судьбу партнера: при генотипическими идентичности (однояйцевые близнецы) он в 2/3 случаев оказывается тоже преступником, а при неполной генотипическими сходства (двуяйцовые близнецы ) он становится преступником лишь примерно в четверти случаев.

Детальное изучение каждой пары близнецов показывает, что однояйцевые близнецы-преступники чрезвычайно похожи по характеру преступления. В случае же преступности одного однояйцевых близнецов и непреступности другого они оказываются непохожими или через травматическое заболевание только одного из них, или "преступность" виновного имела случайный, легок, не рецидивирующий характер.

Цифры и анализ преступлений привели бы к выводу, что название книги, посвященной исследованию близнецов-злодинцив - "Преступление как судьба", - действительно оправдана. Но оба равно яйцевые близнецы почти всегда попадают в схожую социальную обстановку, окружение, компании (что, впрочем, тоже генетически обусловлено), тогда как разнояйцевые - в разные. Это обстоятельство не позволяет решительно отделить конституционально-наследственный компонент преступности от социального.

Нам, однако, важное здесь не противопоставление социальных факторов наследственности, а то, что преступность в значительной мере порождается отклонением от нормального генотипа. Склонность к преступлению (а преступление чаще всего бумерангом оборачивается против преступника, и здравый смысл должен ему это подсказать) порождается в значительной мере типологией, нередко наследственной, а реализация этой тенденции во многом зависит от социальных условий.

Однако надо помнить, что преступность далеко не во всех случаях порождается дефектами наследственного аппарата или социальными факторами. Многие болезни мозга травматического, воспалительного и сосудистого характера вызывают такие нарушения личности, особенно в период полового созревания, что, освободившись от авторитета родителей и семьи, подростки с повреждениями мозга легко используются преступниками.

Повреждения лобной доли мозга ведет к уплощение, обеднение мысли, падение активности. Известны также такие травматические повреждения лобных долей, при которых, наряду с полным сохранением умственных способностей, стремительно возникали преступные сексуальные тенденции, жестокость, алкоголизм. Некоторые повреждения височной доли мозга вызывают душевную холодность, жестокость, растормаживание низких инстинктов и антисоциальную агрессивность - и также при отсутствии снижения умственных способностей. Это, разумеется, вовсе не значит, что таким образом определяется локализация этических эмоций. Это значит лишь, что не внешние, а внутренние, в том числе наследственные, поражения структур мозга, могут породить так называемую "бессовестность".

Возникает вопрос: что общего между профессиональными преступника мы-рецидивистами, нередко просто малообразованными, тупыми, примитивными, с пристрастием, легко удовлетворяются, и обладателями, повелителями народов, завоевателями, партийными боссами, поднятыми на вершину социальной лестницы? Нечто общее есть: это бессовестность - а разница сводится к масштабам, то есть определяется возможностями. Если "бытовой" преступник убивает или обворовывает единицы, десятки, то завоеватель - сотни тысяч или миллионы. Известно, что французская революция выдвинула немало блестящих полководцев и политических деятелей, но императором стал найхижиший, а его ближайшими министрами - найвироломниши: Фуше и Талейран ...

Несомненно, что в основе фантастического социального успеха личности нередко лежит энергия, целеустремленность, талант. Но решающим фактором, решающим преимуществом становится бессовестность - страшное оружие, которым обладает будущий деспот, - причем особенно наглядно это проявляется среди идейных людей, в том числе революционеров ...

Описав предельно схематическое происхождения этики как следствие естественного отбора у человека, необходимо в заключение не только подчеркнуть спорность ряда положений, но и устранить возможные неясности. Каким образом защищена от гибели группа маленьких детей, оторванных от старших и водворена на необитаемом острове, вряд ли сама выработала бы существующий минимум этических норм. Эти нормы обычно передаются от старшего поколения к младшему, и наследственная меньше или больше восприимчивость к ним, и поддерживалась отбором. Передача этики - это та связь времен, для Гамлета прервался убийством его отца.

Что же касается общепринятого представления, по которому этические нормы вполне определяются средой и воспитанием, то оно опирается на ошибочное отождествление понятий, которое порождает силлогизм: врожденный - значит, наследственный, не врожденное -значит, а не наследственный, "приобретенный".

Однако множество индивидуальных особенностей, определяемых генами, реализуется отнюдь не с момента рождения, а позже, например, только в старости. Кстати, отбор никогда не мог идти на проявление этики именно в детстве, а также вне социальной среды. Достижения возраста активности и наличие социальной среды - необходимое условие для проявления наследственных этических эмоций, закрепленных естественным отбором.

Может показаться, что представление о чисто экологическое происхождение этических норм, о всемогуществе их воспитательной передачи от поколения к поколению и абсолютизация зависимости этики от среды обещают человечеству гораздо быстрее самосовершенствования, чем эволюционно-генетическая гипотеза происхождения этики. Но такое представление имеет и обратную сторону: опричники и янычары давно продемонстрировали плоды направленно-солдафонского воспитания, и если признать всемогущество именно "воспитание", то попытка Гитлера вырастить такую немецкую молодежь, перед которой содрогнется мир, уже не будет казаться сумасшедшим.

Однако в силу вступает своеобразный групповой отбор: опричнина оказалась прологом к смутного времени, янычар пришлось уничтожить как наибольшую угрозу собственной стране, а военные успехи Гитлера обернулись против Германии такими опустошениями, которых она не знала со времен тридцатилетней войны.

Общим знаменателем в совершенно разнородных процессах является неустойчивость социальной системы с противоестественными этическими нормативами. Такая социальная система становится самопожираючою, против нее - заговор общечеловеческих чувств внутри страны или вне ее. Европа прожила средневековья, черпая этику с несгибаемых религий. Затем эту веру частично изменила рационализированное и адаптирована религия Реформации. XVIII-XIX вв. человечество прожило верой в разум и прогресс. Первая мировая война поколебала эту веру. Часть человечества обратилась к социализму и коммунизму. Но в последней трети XX в. человечество узнало, что собой представляют социализм национальный коммунизм деспотический - в конце концов, анти-человеческий. Место слепой веры в религиозные запреты и догмы (кстати, во многом соответствующие требованиям общечеловеческой этики, начиная хотя бы с десяти заповедей) заняли сначала рационализм, а затем псевдодиалектичне, по сути - софистическое отношение к этике. Воцарился иезуитский принцип "цель оправдывает средства", а массовые преступления, порожденные властолюбием, совершались под флагом высоких идей справедливости.

Однако, избавившись и религиозных догм и веры в вождей и руководителей, знающих все лучше других, все же нелегко жить по законам этики, которые ощущаются невнятно, в условности которых человечество так долго и упорно убеждали со всех сторон и так наглядно. Слишком долго проповедовались классовости, временный, условность законов этики, их субъективность. Слишком немногочисленный слой тех, кто, не веря в религию, освободившись от политических догм, стоически готов жить по законам этики, соблюдение которых обходится так дорого.

Однако эволюционно-генетический анализ показывает, что человечество с самого начала своего развития проходило жесточайший естественный отбор на закрепление тех инстинктов и эмоций, которые мы называем альтруистическими и этическими, что оно проходило жестокий отбор на становление общечеловеческого чувства справедливости, этот естественный отбор связал все человечество единым органом - совестью.

Нельзя это чувство трактовать как следствие дальних пережитков религиозного воспитания, как результат массового подавления индивидуальных стремлений к борьбе за свое место в жизни, нельзя это чувство рассматривать как признак слабости, неполноценности, как защитную психологическую реакцию относительно сильных захватчиков. Напротив, чувство справедливости, совесть вели на подвиги, звали к наибольшего напряжения сил - правда, не тогда, когда это напряжение нацелилась на угнетение других людей.

Это чувство всегда, во все времена стремились испортить, подавить захватчики и тираны. Это естественное чувство совести можно временно заглушить в некоторых или во многих. Тот, кто его лишен, легко купит единомышленников. Он может захватить власть и создать мощную систему массового обмана и дезинформации. Но страна, это допустит, обречена на деградацию. Секрет прост. К бессовестной власти быстро присасываются бессовестные исполнители, и начинается цепной процесс.

Мир не знал империи, армии и флота, более мощных для своего времени, чем империя Филиппа II. Полвека власти инквизиции сбросили

Испанию в такую пропасть, из которой она не могла выбраться несколько столетий. Макиавелли списал своего образцового государя с Цезаря Борджиа. Несущественно, что герой довольно рано стал сифилитиком. Существенно, что все его замечательные планы рассыпались со смертью отца - папы римского Александра, могущество которого защищала от расплаты. Цезарю Борджиа не только пришлось в кандалах оставить Италию, где он стал совсем невыносимым, но и покончить жизнь мелким офицериком в войне, которая никак не касалась его государственных замыслов.

Происхождение совести описанное здесь предельно кратко и фрагментарно, а генетика и психология преступности, особенно государственной, - еще в пеленках. Но бесконечно возросшие возможности массового насилия и дезинформации заставляют противопоставить им осознанный общечеловеческий щит совести и отношение к добру и злу как основополагающим категорий, не допускают софизмов.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >