Музыкально-поэтические особенности жанра исторической песни

русский песня народный творчество

Имея дело с текстами устной традиции всегда приходится учитывать условность датировки: сказывается расхождение между собственным временем сюжета и временем сложения, бытования песни, а кроме того зазор со временем фиксации. Но существует особый источник, позволяющий увидеть события из времени к ним максимально близкого, говорящий о незавершенных процессах, о разворачивающихся «в настоящем» откликах на происходящее. Это «рукописные песенники» , все еще недостаточно изученные и осмысленные в качестве неоценимых свидетельств этапов жизни песенной поэзии, скрытых более поздними движениями.

Особенно сложно дело обстоит с музыкальным компонентом текста. В записях и публикациях песен устной традиции процессы интонационные открываются только в той форме, которая сложилась в результате традиционной передачи, отбора и усвоения инноваций. Корпус материала, с которым привычно работает фольклористика, складывался с конца XIX века; более ранние записи - счастливые случаи, которым не всегда находится место в масштабах общих представлений о корпусе песенного фольклора и его собственной истории. Напомним, что «Древние российские стихотворения» Кирши Данилова, ставшие фактом русской художественной жизни и научной мысли в начале XIX века, до сих пор открывают новые грани соприкосновения с исторической реальностью.

Запись в «рукописных песенниках» имеет другую природу, нежели фольклорные публикации: их писали для себя, вносили в книги любимое, знакомое, но всё же не «вековое». Таким образом, оказывались закрепленными на бумаге живые процессы, включая наименее доступный наблюдению и только по догадкам воссоздаваемый процесс обновления корпуса текстов; начала жизни песен - до основательной шифовки, совершаемой собственно устным бытованием. «Книжные песни», зафиксированные «рукописными песенниками» конца XVII-XVIII вв. как органичный музыкально-поэтический текст (причем даже форма записи отражает определенные временные сдвиги) доносят близкую память жизни песенного языка, совершающейся в нерасчленимом интонационном потоке; дают возможность соотнести ее с историческим сознанием, осваивающим изменяющийся мир. При этом упомянутые выше зияния во времени резко сужаются. То, что устные тексты открывают иногда исследователю сквозь вековую передачу и превращения, книжные доносят порою в первозданном виде. Это относится и к опосредованно осознаваемым процессам развертывания языка, и к фиксации и оценке современных или недавно миновавших событий. Исторические реалии упоминаются порой так буднично, просто, что ошеломляют неожиданной возможностью увидеть вещи не так, как мы привыкли за давностью лет и данностью сложившихся взглядов. В этом смысле «рукописные песенники» бесценны и несравненны - они сохраняют не разрозненные и причудливо шедшие своими дорогами вещи, но некий связный континуум исторического сознания. Оно предстает внутри времени - обращенное в прошедшее, но порожденное горячими событиями.

Публикации последних лет принципиально увеличили объем материалов, доступных для обозрения; приведенные в комментариях отсылки и варианты позволяют, наконец, делиться соображениями, основанными на исследовании рукописей, хранящихся в книгохранилищах Санкт-Петербурга и Москвы. Рукописные песенники. таким образом, переходят из состояния «тайного» знания, доступного для работающих в рукописных отделах крупнейших библиотек, в общее достояние научной и художественной жизни.

А.В.Позднеев в монографии, посвященной рукописным песенникам, описывает группы «книжных песен» в соответствиии с их принадлежностью определенному времени и среде. Классификационные разряды, принятые в фольклористике, в таких обстоятельствах могли бы быть применены с определеными допущениями и оговорками. Некоторые песни, которые фольклористы безусловно относят к историческим (на взятие Азова, например), описаны им в главе «Панегирические песни петровского времени»; в главе «Повествовательные силлабические книжные песни 18 века» речь идет главным образом о лирических и балладных сюжетах, соотношение которых с устной традицией составляет самостоятельную проблему. Наконец, в главе «Песни устного творчества в рукописных песенниках» автор, ограничивающий ряд анализируемых явлений серединой XVIII века, не касается песен, посвященных событиям Северной, прусской и турецких войн.

Возможно, это произошло потому, что они встречаются в более поздних «песенниках», и число этих рукописей невелико. Безусловно, не меньшее значение имеет то обстоятельство, что в круг исследовательских интересов А.В.Позднеева эта группа текстов как специальная задача не входила.

Выявление текстов, несущих осмысление исторических событий, их систематизация; упорядочение представлений о связях устной традиции и личного творчества, позиций официальной и частных процессов о взаимодействия различных стилистических ориентиров - эти и другие операции необходимы для обстоятельного исследования вопроса. В настоящей статье мы лишь высказываем предположения - какого рода открытия могут ожидать исследователя в «рукописных песенниках» XVIII века. Начать удобнее не от уровня отдельного конкретного текста, интерпретация какового может привести к интереснейшим историческим связям и неожиданным поворотам, но от некоторых содержательно-функциональных узлов. Напомним важнейшие моменты, входящие в понятие ИП, необходимые для того, чтобы мы опознали тексты в этом качестве и могли понять их движение в потоке времени и изменяющемся по объему и составу контексте:

- историческое сознание, избирающее важнейшие, центральные моменты событийного времени и претворяющее их в самостоятельные художественные формы, способные устоять в смене времен, не раствориться;

- исторические реалии, оставшиеся в тексте меты, соответствующие импульсам к созданию текста;

- язык «прежний», претворяемый и используемый, в момент сложения песни - актуальный;

- новации языка, музыкального и поэтического, также обусловленные временем созидания текста;

- новации функциональные и контекстные, мерцание иных стилистических ориентиров - т.е. перспектива, в которой найденное становится привычным, узнаваемым, и, наконец, старинным.

Насколько важно соединение всех этих позиций в нашем восприятии текста, можно судить по тому, что происходит при случайном,

анекдотическом включении имен в нейтральный по отношению к ним текст.

Приведем в качестве примера фрагмент песни картежников:

Бес проклятый дело нам затеял,

Мысль картежну в сердца наши всеял

Ту распространяйте, руки простирайте,

С радостным плеском кричите: рест!

Дверь в трактирах Бахус отворяет,

Полны чаши пуншем наливает,

Тем дается радость, в уста льется сладость,

Дайте нам карты - здесь олухи есть.

Стенька Разин, Сенной и Гаврюшка,

Ванька Каин и лжехрист Андрюшка,

Хоть дела их славны или коль ни срамны -

Прах против наших великих дел.

В двух стихах соединены имена знаменитых разбойников, которые не могут сравниться с удалыми шулерами - непривычный контекст для имени Степана Разина. Его создает и злодейские слова, и немецкая мелодия, с которой он соединен. Еще один пример - ряд имен в последнем тексте без нотной рукописи, содержащей кроме длинного ряда любовных воздыханий настоящий гимн Великому Устюгу, ряд масонских песен и многое другое. Приписка эта незавершенна, затерта; нелегко распознать слова, но еще труднее истолковать ее смысл. Конктекст этих странных строк - скорее всего дружеское общение, т.е. частное (тайное) знание.

Ах смолоду хмелинушка не гуливала,

Ах худому детинушке не давывала.

Ах дат ли, не дат ли хорошенкому

Как хорошему, пригожему Василью Калмыку,

Ево брату Елистрату и Феодору попу,

А Феодору попу и Борису Гадуну.

А птичка полетайка Кондрашка Залупа,

Ах и все наши ребята … (окончание стиха разобрать не удалось).

Комплексу обозначенных свойств отвечают, главным образом, три группы текстов:

1) псалмы-проповеди;

2) панегирики-виваты и канты на случай;

3) собственно исторические песни.

Особое значение имеют «исторические сюиты», донесенные «рукописными песенниками». Они весьма различны по объему и по составу; хотя можно найти сходные группы текстов, отражающие победы Петра Великого и, вероятно, восходящие к празднованиям по этому поводу.

Однако, исторические сюиты «рукописных песенников» вызвала к жизни функция более общая, чем сохранение памяти о триумфах. Так, замечательная рукопись РГБ, основная часть которой - один из наиболее полных старейших «рукописных песенников», содержащий скрупулезно систематизированные, снабженные пометами псалмы Новоиерусалимской школы, а «дописанная» часть принадлежит царствованию Анны Иоанновны, содержит две уникальные сюиты. Одна из них, помещенная в конце основной части, соединяет сюжеты, связанные с актуальными для середины XVII века ситуациями. Ее составляют два «псалма на Полшу», «псалом на Российское царство», «псалом на многолетие царя» и «на многолетие царем».

Связанные темой, объединенные эмоциональным контрастом, они составляют яркую музыкальную циклическую форму и последовательно развивают идеи превосходства Москвы перед Польшей, преимущества царя-помазанника, явленного через священство, и завершаются бесхитростным прославлением победителей. Следует заметить, что эта последовательность принадлежит только названной рукописи, составляющие ее части имеют собственную судьбу, и нужна была сильная воля и определенная идея, чтобы выстроить их как единство.

В дополнительной части есть еще одна историческая сюита, на Полтавскую победу - без единого упоминания каких бы то ни было исторических реалий. В её состав включены: Богородичные и Рождественский псалмы, вероятно, созвучные переживанию торжества, и для писавшего служившие естественной формой благодарения за победу. Приведем ее состав вместе с пометами-заглавиями:

О полтавской победе: «Воспоем песнь нов»; «Радуйся Марие Дево». Победа над неприятелем: «Тебе слава и держава всемогущий Боже»;

«Слава в вышних воспойте Богу человеки». Победительная: «Звезда являющая солнце». Исторические сюиты дают основание воспринимать историческое сознание как реальную категорию, участвующую в процессе созидания. Возвращаюсь к трем обозначенным выше группам текстов.

Собственно исторические песни в рукописных песенниках второй половины XVIII века, включающих уже создания собственно устной среды. Первыми, по-видимому, в рукописные песенники входили песни, соответствовавшие типу музицирования, сложившемуся в творчестве песнотворцев-псалмопевцев, и дополнявшие основной корпус высокой лирики легкими, забавными сюжетами. Это игровые или хороводные песни, пародии. Стремительное расширение состава рукописных песенников на протяжении XVIII века происходит и за счет большего участия песенного опыта устной традиции, который включается и в качестве стилистических ориентиров вновь сочиняемых песен. Процесс этот начинался, вероятно, также в сфере лирики, но именно исторические песни дают возможность увидеть этот этап взаимодействия устного и письменного наследия неожиданно ярко и полно.

В опубликованном памятнике, который мы по ряду признаков относим к 70-м годам XVIII века, а по территориальной принадлежности к какому-то центру, находящемуся к северо-востоку от Вологды (возможно, Великому Устюгу), есть драгоценная и редчайшая группа исторических песен. Их исторические реалии, охватывают почти столетний период военной истории России: от допетровских действий казаков под Азовом до похода русской эскадры с Балтики в Средиземное море. Эпизоды Северной войны, семилетней войны с Пруссией, сражений с турками излагаются с непредсказуемой стилистической пестротой. Тексты демонстрируют активную стадию формирования стилистики нового жанра: одни используют язык и сюжетные ходы классических былин, другие - формулы и образы похоронно-поминальной причети; третьи - стилистику кантов. В ткани песенного языка сплетаются эпические жесты и новые титулы, названия родов войск и другие реалии, как, например, в песне «Ах ты поле чистое бугжацкое».

Где ни взялся Долгоруков-князь,

Где мечом сверкнет - тут улица,

Где вернет коня - тут площадь тел.

В то же время с гренадерами

Сам Румянцов ли ударил в них .

В другой песне после формульного описания шатра неожиданно является имя и титул царя Петра:

Все белы шатры при буграх, братцы, стоят,

Един белой шатер на высоком на бугре.

Хороше, добре белой шатер изукрашен был.

Полы у бела шатра хрущатые камки,

Што подзорины у бела шатра рытово бархату,

У подзорин были колечка красново золота,

Што оттужины у бела шатра шелку белово.

На шатре орел как огонь, братцы, горит,

В белом шатре наш БЛАГОВЕРНЫЙ ЦАРЬ сидит

Князь всея России ПЕТР АЛЕКССЕВИЧ

Со своими и князями со боярами,

Со храбрыми людми генералами.

Наибольшую ценность составляет запись напевов 4 из 11 исторических песен (7 осталось с незаполненными нотными строчками). Трудно представить себе меру новизны этого труда и стоивших его усилий: неизвестный музыкант записал одноголосные напевы (при том, что трехголосный склад все еще остается ведущим в рукописных песенниках), честно преодолевая инерцию регулярного ритма, фиксируя свободный возглас запева, а в двух из них повторяя напев дважды и трижды с небольшими различиями. Напевы двух песен, фрагменты которых приведены выше, для современного слуха четко ассоциируются с протяжной (Поле) и хороводной (Белы шатры). Известная по Собранию Львова-Прача песня о походе русской эскадры в Средиземное море Не бунтуйте вы, ветры буйные, текст которой носит несколько патетический и искусственный характер, особенно в окончании («Ах ты гой еси неверной царь, ты прогневал самого Творца, нашу мудрую государыню.

Ты пади скоро ко стопам ея...») записана в песеннике с напевом, вмещающим энергию распева протяжной в лаконичные фразы, одновременно намечающие периодичную структуру и преодолевающие ее.

Это существенный момент: исторические песни XVII века распевались в иных формах, из записей того времени нам известны «виноградия» с сюжетом о Скопине-Шуйском и инструментальные по природе наигрыши-напевы Кирши Данилова. Благодаря песеннику XVIII века мы видим новую стадию: некоторые исторические песни, сюжетно связанные с событиями недавними, распеваются в форме и стилистике лирических песен. Это означает, что лирика переживала в это время свой продуктивный период, шел процесс активного формирования своего музыкально-поэтического языка. И параллельно возникающее новое образование в песенно-повествовательном фольклоре вступает во взаимодействие с одной из наиболее активных стилевых сфер традиции.

Разумеется, было бы опрометчиво ограничивать формы исторических песен XVIII века этим стилистическим пластом. К нему необходимо привлечь внимание именно потому, что он практически не оставил по себе следов в собственно устных песенных традициях. Активно развивалась другая интонационная сфера, из которой выросли солдатские припевки, жившие в армии влоть до первых десятилетий XX века. В рукописных песенниках нам еще не встретились записи исторических песен этого плана с напевами, однако строфика и форма стиха дают основание предполагать, что это именно припевки с бойким подвижным моторным ритмом, ориентированным на интонационный образ плясовых:

Ныне время-то военно

От покою удаленно.

Наша Кинбурска коса

Наделала чудеса.

Флот турецкий подступает,

Турок на косу сажает,

В день 1-го октября

Выходило турок тма.

Мнят Кинбурном овладеть

И в покое себя зреть.

Суворов их презирает,

В полках порядок утверждает.

Другой сюжет изложен не менее лихо:

Мы артильлериские солдаты

Плывем по морю в поход.

Предводитель принц Нассау,

Мы идем к шведам на славу.

Мы докажем по-геройски,

Станем бить шведа по-свойски.

Идем к шведы воевать,

Дары ему отдавать:

Много ядер и картечь,

Мы не станем их беречь.

Историческое сознание (как оно прояляет себя в старых «книжных песнях» XVII века, известных по рукописям Новоиерусалимского круга) соединяет две точки - вечность праздника и частность имени. Или возводит событие к некоему прототипу высокого стиля, угадываемому благодаря соотнесению с конкретным псалмом или изображаемому стилистически обобщенно, монументально. Предметом повествования может оказаться нечто небывалое (или недолжное), что необходимо осознать, оценить -- то есть в соответствии с историческим сознанием поместить в некое пространство, обозначенное речениями (поэтика, восходящая к Великому канону Андрея Критского). Эти грани сознания опираются на литургическую традицию, по-своему развивают функции стихир, величаний, покаянных. Однако, изменение формы и обстоятельств бытования, преобразование языка, интонационного строя и поэтики -- поначалу может быть неприметное, но чем дальше, тем стремительнее совершающееся, -- наконец, включение реалий, играющих в композиции все более существенную роль, позволяют говорить о запечатленном в них повороте исторического сознания.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >